Отрок Вячеслав. Посланный Богом. Часть 1.

отрок вячеслав русский ангелКогда был жив Славочка, наша семья состояла из 4-х человек: мой муж, Крашенинников Сергей Вячеславович, — военнослужащий, Крашенинникова Валентина Афанасьевна, — домохозяйка; старший сын Константин и наш младший сын — Слава. Родился он 22 марта 1982 года в городе Юрга Кемеровской области, а умер в неполные 11 лет. Славочка перевернул не только нашу жизнь, но и изменил жизнь многих окружающих нас людей. Он же укрепил нас с мужем в Православной вере. Помню, когда мы первый раз были в монастыре, в Свято-Троице-Сергиевой Лавре, отец Наум вышел к большому скоплению народа, среди которого были и мы, и, показав на нас, сказал: «Видите, люди, как времена изменились? Раньше родители везли детей в монастырь, а теперь дети везут родителей». Нам было стыдно. Теперь Славочки с нами нет (его взял Господь), но воспоминания о нём живы.

Когда Славочка уже родился, и я видела, что он не совсем обыкновенный ребёнок, то стала задумываться: а почему всё это произошло именно в нашей семье? И я уже не выдержала, и как-то его спросила: «Славочка, может быть, ошиблись, что ты у нас живёшь?» Я так спросила, потому что ничего замечательного в нашей семье не находила, чтобы нам Господь мог дать такое чудо. Я спросила его совершенно искренне: «Славочка, может, ошиблись?» Он улыбнулся и говорит: «Мамочка, мы с тобой (он почему-то подчеркнул — «мы с тобой») из очень хорошего рода. В твоём роду, говорит, было столько хороших людей!» «А что такое хороший человек?» — спрашиваешь у Славочки.

Славочка говорит: «Это человек угодивший Богу! В твоём роду, мамочка, было очень много хороших людей, и поэтому я у тебя и родился». И, помню, он ещё добавил: «Я всё равно, мамочка, у тебя бы родился» (т.е., как я его поняла, он говорил про мой род — по материнской линии). И потом Славочка начал мне подробно рассказывать о нашем роде. Он сам рассказал мне обо всём нашем роде — вплоть до Адама с Евой, и сказал, что в нашем роду было очень много хороших людей. И только благодаря вот этим людям, под конец века у нас в роду родился такой ребёнок. Поэтому приписывать себе что-либо я не намерена, потому что Славочка мне объяснил, что это заслуга всего нашего рода. Вот так он рассказал мне про наш род и попросил меня об этом никому не рассказывать, потому что это в какой-то степени является тайной. Только благодаря отроку я знаю глубину своего рода, и, зная это, уже не удивляюсь, что он в нашем роду родился.

И ещё Славочка сказал: «Сейчас, мамочка, идет подсчёт всех людей каждого рода, и представители ныне живущего поколения могут или загубить свой род, или помочь ему». Слава так и сказал: «Сейчас, по вине нашего последнего поколения, может погибнуть целый род. Человек как представитель всего своего рода на последнее время сейчас должен очень много молиться, потому что грехов в роду очень много».

ОТРОК ВЯЧЕСЛАВ: НЕОБЫЧНЫЙ РЕБЁНОК

Славочка родился 22 марта 1982-го года, в Великий пост, по Церковному календарю — в день празднования Сорока мучеников Севастийских.

Он был маленький, весь такой кругленький, больше похожий на девочку. У него было маленькое и кругленькое личико, белая и чистая-чистая кожа, и нежный-нежный, как шиповничек, румянец. У Славочки был маленький ротик, очень маленький носик, и огромные, синие глаза. Его глазки были синие, а иногда они бывали и серые. Всё зависело от того, какую оденешь на него рубашку. Синее на него оденешь — глаза у него синие. А когда зелёное оденешь — у него глаза вообще становились необычными: они были одновременно и серыми, и зелёными и синими — как цвет морской волны. А так как радужная оболочка глаза у него была размытая, то его огромные глаза казались глубокими и бездонными, как голубой туман. Вот такие необычные были у него глазки. И ещё у Славочки были рыжевато-каштановые, кудрявые, мягкие-мягкие волосы. Он очень интересный на личико был. Всё у него миниатюрное было, и мы постоянно думали, что это девочка.

Когда со Славочкой на руках мы из роддома вышли на улицу, помнится, кругом всё таяло и оживало после зимней спячки. Стояли лужи от растаявшего снега, его в тот год зимой было очень много, были сильные морозы, и метели намели огромные сугробы, которые растаяли и остались огромные лужи, возле которых весело чирикали стаи воробышков. Ослепительно ярко светило солнце, над головой простиралась бездонная синева неба, и радость была неимоверная оттого, что теперь у нас два сына — Константин и Вячеслав. Я была такая радостная. Славочка наш домой пришёл! И кто бы мог тогда подумать, что это родившееся дитя в полном смысле будет носить имя Слава. Вячеслав — это Вечная Божья Слава, как мне впоследствии сказал один монах.

Когда мы из роддома приехали домой, к нам в гости пришла соседка. Разглядывая младенца, она сказала, что у неё возникает такое чувство, будто он видит насквозь, и что она побаивается его «пронизывающего» взгляда. Она так и сказала: «У меня такое чувство, что он меня насквозь видит». Я ей и говорю: «Тамара, ты в торге работаешь? Мы конфетку, какую-нибудь там «Мишку на севере», достать не можем, а у тебя всё коробками стоит. Тебе стыдно перед младенцем стало, вот поэтому ты себе и придумала». Но это было на самом деле именно так. Поэтому она именно это и запомнила. И как-то мы с ней встретились не так давно — она до сих пор это всё помнит, как он на неё тогда посмотрел. Насквозь. И ей сразу стало стыдно…

То, что Славочка необычный ребёнок — это понимали все. Но впервые это проявилось, когда Славушке не было ещё и года. Моего мужа в то время перевели служить в Германию (в бывшую ГДР, в составе Группы советских войск в Германии), и мы переехали за ним. Нас провожала моя мама Анастасия, довольно спокойная, порой даже можно подумать, что равнодушная, женщина. Мы готовились к отъезду и очень торопились: суета, сборы, обстановка нервозная. У меня маленький Славочка на руках, старший ребёнок тоже ещё не был большим. И вот мы собираемся, стараемся успеть на автобус. И вдруг в такой важный момент, вместо того, чтобы нам помогать, моя мама начала себя как-то странно вести. Она взяла Славочку на руки и на меня в раздражении из-за чего-то стала кричать. Славочка посмотрел-посмотрел на неё — а она не останавливается. Он опять на неё посмотрел-посмотрел. А ему, наверное, в то время было месяцев семь, или восемь. Он посмотрел-посмотрел на бабушку, потом разворачивается — и как хлопнет ладошкой её по щеке! Мама замолчала в одно мгновение. И она потом молчала всю дорогу. И только через несколько лет она созналась в том, что она не понимала тогда, что с ней происходит, и когда он её по щеке хлопнул, она почувствовала такую радость и облегчение, как будто какая-то тяжесть отошла от неё. И после этого случая она больше вообще не кричала. Так что исцелил Славочка бабушку … в семь месяцев.

Люди говорили, когда его видели, что он похож на ангелочка. Когда Славочка был маленький, а мы в то время жили в Германии, то немцы не могли на него налюбоваться. Он был жизнерадостный, был такой веселенький. Но при всей этой своей веселости он всё равно был спокойный, какая-то была в нём уверенность, какое-то тихое спокойствие. Он всегда был радостным, всегда улыбался, особенно когда видел людей. Он вообще любил людей.

Даже когда Славочка был ещё совсем маленьким — он уже был чистоплотным. Многие маленькие ребятишки, например, пачкаются, когда кушают, размазывают кашку по щёчкам. А Отава никогда не пачкал себя кашей. Вот это-то и удивляло меня, потому что я такого никогда не видела. То, что Спавочка был не совсем похож на остальных детей, меня уже начинало тревожить. Это было страшно для меня как для матери, потому что сразу вспомнились все бабушкины слова. Я сразу вспомнила всех тёток, дядек, вспомнила, как они молились, всё вспомнила. И сразу мысль пришла: откуда у него такая сила? Ведь это ребёнок. Он ещё не может знать того, что он говорит. Он ещё не должен уметь делать то, что он уже делает. Значит, это «кто-то» делает? И от этого у меня был панический страх. Кто бы мне тогда объяснил, что это такое. Потому что я с детства была воспитана так — в первую очередь ценилась человеческая душа, а не тело. И поэтому у меня был страх в первую очередь за его душу, а тело… Оно уже как-то было на втором месте. Если бы вы знали — как мы за него боялись, как мы переживали! У нас было неосознанное переживание и страх, потому что он был необычный, и это видели все.

Помню, когда Слава был ещё грудным младенцем, у него уже была необычная черта — он всё время кого-то разглядывал. Это даже видно на его младенческих фотографиях. У Славочки был очень проницательный взгляд, он смотрел словно насквозь. Вот, например, мы ему могли что-то говорить и няньчить его — а он как-будто не обращал на нас внимания. У него был вид какой-то отрешённый, и он всё время кого-то разглядывал. Это было так необычно и нам по-настоящему было страшно, потому что мы не знали что думать. А потом, когда Слава научился говорить — он сразу стал говорить о Боге.

Тогда была популярна песня, такая интересная, в ней есть такие слова: «Ах, мама-маменька, я уж не маленький; ах, мама-маменька, мне много лет». Её все тогда пели. И Славочка эту песню услышал и мне её тоже спел. Я ему говорю: «Уж прямо тебе так много лет? Ты же маленький». А он на меня так серьёзно посмотрел и сказал: «Мамочка, а мне и вправду много-много лет. Я очень старый… Почти древний…» В общем, меня эти слова очень испугали. Виду я, конечно, не подала, но спросила: «Как это, Славочка, надо понимать?» И он мне начал подробно обо всём рассказывать.

Он сказал мне, что «помнит себя до рождения». К сожалению, я помню только часть из того, что он подробно мне рассказывал. Он сказал, что «сначала была огромная скорость, был свет, а потом дорога…». Я спросила Славочку: «Что это за дорога?» А он сказал, что есть такое белое полотно, как льняная ткань, и вот такая была дорога, и по этой дороге он шёл на огромной скорости. Так он себя помнил и рассказывал — была огромная скорость, белая дорога, как льняная ткань, в конце дороги он остановился, потому что впереди был очень глубокий обрыв, как бездна, из которой не выбраться. А на краю бездны стоял человек, очень высокий, одетый в тёмную, как бы в монашескую одежду, а на кончике указательного пальца у этого человека висела длинная лампада на цепочках — я так поняла Славочку. Этот человек стоял с длинной лампадкой, и эта лампадка горела. Случайно чуть-чуть отогнувшийся край его одежды открыл ослепительный свет, на который невозможно было смотреть. И Славочка сказал: «Я остановился на краю пропасти, а человек с лампадкой перешагнул спокойно через эту пропасть, затем повернулся ко мне и сказал: «Прыгай!» Я, говорит, разбежавшись, перепрыгнул и еле-еле удержался. А человек с лампадкой куда-то пропал, исчез. И я, говорит, чуть-чуть ещё прошёл, потом свернул в сторону на какую-то твёрдую тёмную дорогу, как бы в тоннель, и оказался, говорит, у тебя». Вот так вот он себя помнил.

Славочка помнил, как он сюда собирался. Он мне рассказал об этом своими детскими словами, и насколько у меня получится, я постараюсь их передать. Он сказал: «Мамочка, Бог не очень-то хотел меня к вам посылать, но ангелы очень-очень Его просили и упросили». И ещё он сказал, что «Пресвятая Троица и Её друзья (если дословно, то Славочка сказал не «Её друзья», а «его друзья») дали ему понемногу от Себя силы». Я сказала ему: «Славочка, а у тебя что, своей силы не было?» А он говорит: «Была и своя сила…. Все понемногу дали силы — и я пошёл сюда». Я спросила: «Зачем тебе сюда? Зачем ты вообще пришёл? Люди вырваться отсюда не могут, а ты пришёл! А если бы ты здесь погиб? А если ты погибнешь?» А он мне сказал, что он пришёл для того, чтобы помочь спасению людей, и начал мне рассказывать, какие людям грозят страшные времена. Да, он пришёл предупредить людей и помочь им пережить эти страшные времена.

Он всем говорил: « Вот эти дары, что у меня есть, и сила — это всё только для вас, а для себя у меня нет ничего. Всё это для вас». «А когда я вернусь обратно, — говорил Славочка, — и буду показывать Им свои раны, Они спросят: «Как ты всё это пережил?» И будут меня за что-то очень благодарить». Когда Слава уже умирал, этот же самый человек в монашеском облачении снова являлся Славочке в видении. Слава говорил, что этот человек сидел на табуретке в каком-то зале. Так же — на кончике его пальца — висела лампадка, но уже угасающая. Это видение было за несколько дней до Славочкиной кончины.

То, что Слава помнил себя до рождения, для меня это остаётся тайной, и я даже не пытаюсь всё это объяснить, потому что всё равно не смогу. Я попытаюсь лишь дословно передать то, что мне рассказал Славочка. Многие меня вообще упрекали в том, что я поместила этот рассказ в книгу. Не раз мне приходилось слышать: Валентина Афанасьевна! Давайте уберём из книги, что Славочка помнит себя до рождения. Это не соответствует канонам Православной Церкви. Давайте и ещё там что-то уберем, и ещё, и ещё…» Но я им ответила: «Ничего я убирать не буду! Потому что Славочка сказал, что «всё, как я, мамочка, сказал — всё так оно и будет». Я не хочу идти на поводу у кого-то, и не собираюсь искажать Славочкины слова. Я очень боюсь Бога и очень боюсь предать Славочку. И поэтому я пересказываю всё так, как он мне рассказал. Возможно, что некоторые вещи я воспринимаю — как я их воспринимаю. То, что он говорил, и как я это понимаю, это не всегда одинаково. Ведь он был чистым ребёнком, а я — человек грешный. И, тем не менее, я постараюсь дословно, по его детским словам, пересказать то, что от него услышала.

Ещё Слава говорил: «Когда вы узнаете, кто я, то очень испугаетесь. А потом будете мною гордиться». И эти слова мне говорил маленький ребёнок. Может ли ребёнок говорить такое? Вот почему в каком-то смысле Славочка не был маленьким ребёнком. Конечно, глядя со стороны, он был маленьким ребёнком. Бывало, просто смотришь на него — такой красивенький, чем-то на девочку и ангелочка похожий, но вместе с этим в нем было такое мужество. И поэтому я, даже как мать, да и другие люди — мы не могли снисходительно относиться к нему как к маленькому ребёночку, ну чтоб сказать: «ой какая лялечка» — его боялись. Мы боялись вот этой какой-то его необычности, от этого было страшно. Я помню, как один раз я на него посмотрела, и как он на меня посмотрел своими большими синими глазами, и я невольно сказала: «Ой, как страшно, потому что очень красиво».

Мне самой-то было от этого всего жутковато. Но я его просто попросила и сказала ему: «Славочка, я тебя боюсь, и поэтому — давай мы с тобой договоримся, и будем вести себя так — как будто ты обыкновенный. Ведь я же всё-таки для тебя мать, а ты — маленький ребёнок, и, если нужно будет, я тебя даже накажу, если будет за что». Но он как-то никогда не давал повода. У меня старший сын Константин возмущался: «У всех братья как братья, а этот… Его даже не заставишь, чтобы он тапочки принёс». Я говорю: «Почему? Ты скажи Славочке: «Славочка, принеси мне тапочки». Он тебе и тапочки, и халат принесёт». «Ага, — Костя мне говорит, — я боюсь его попросить. Чего это он мне будет приносить тапочки». Я говорю: «Так что же ты хочешь?» И старший сын с такой печалью мне сказал: «Не знаю…». То есть это нас мучило, и старшего сына в том числе. Муж тоже однажды сказал: «Что это такое, — говорит, — заходят офицеры, а он всем кланяется, крестится… Он, что у тебя — поп что ли? Чего это он всем кланяется и кланяется?» А я говорю: «Да. А что в этом плохого?»… Вот так Славочка всех приветствовал.

К нему все с любовью относились, и одновременно боялись, потому что он в любой момент мог сказать что-то такое, и открыть такую тайну, что люди замолкали. В общем, все видели, что Слава необычный ребёнок, и поэтому это было одновременно и красиво, и страшно. И всё-таки все люди относились к нему с любовью, потому что он был просто хорошенький мальчик. Но когда он что-то говорил, вот это-то, что он говорил, их пугало, и в то же время они хотели это слышать. В общем, люди переживали, потому что им было стыдно смотреть ему в глаза. Они так и говорили: «Я не могу на него смотреть, мне стыдно». Сейчас мы видим эти глаза на чёрно-белом фотоснимке, а в реальности они были ещё и необычного цвета, и эти глаза смотрели прямо в душу. Конечно, люди вначале смотрели, а потом как-то прятали голову в плечи, отворачивались и уходили. Улыбаются — и отходят. Почти одинаковое поведение у всех этих людей было.

ОТРОК ВЯЧЕСЛАВ: КРЕЩЕНИЕ

Когда мы служили в Германии, там были только католические храмы, православных храмов там не было, да и Славочка тогда был ещё очень маленьким. Как-то мы на отпуск приехали к родственникам в город Одессу, а ему было где-то около трёх лет. В Одессе недалеко от железнодорожного вокзала стоит прекрасный старинный храм. И как только Славочка увидел этот храм, он сразу начал туда проситься. Ну, я думаю: мало ли ребёнок что увидел. Мы отвели его в сторону: нам же такси нужно, багаж уложить, ехать надо. А он уже начал плакать, да так горько плакал, что его в храм не пускают, даже начал как бы вырываться из рук. А он тогда уже умел потихонечку ходить, и он начал вырываться из рук, и начал как бы требовать. И когда мы увидели, в каком он состоянии, я мужу своему говорю: «Ты посмотри, что делается с ребёнком. Стой здесь с вещами, а мы пойдём с ним в храм». Потому что уже невозможно было видеть такое, как он туда рвётся, и потом — ведь это же храм! И мы пошли. Заходим в храм, а в храме никого нет, только одна старушка-уборщица. Славочка у меня с рук сошел, и пошел потихонечку к алтарю. А из алтаря вдруг выходит священник, и они встречаются: батюшка на него смотрит, а он на батюшку смотрит. И Славочка начал с батюшкой разговаривать. Я уж не помню, что он батюшке говорил. Помню только, что батюшка глаз с него не спускал: вот он стоит и смотрит, и смотрит, и смотрит на Славочку, а Славочка ему там что-то говорит, говорит. И потом батюшка на меня посмотрел и сказал: «Его срочно надо крестить! Срочно крестить!» Я из рода верующих и потому знала и помнила, что над всеми нами есть Пресвятая Троица. После слов батюшки я запереживала, да и поняла, что с моим сыном что-то не так. Но для начала я осмотрела весь храм, потому что «современность» одесских храмов мне не внушала доверия. Росписи там уже современные, кондиционер стоит — ну жарко, я понимаю, конечно. Но так как я была воспитана в других традициях, то сразу вспомнила нашу старинную церковь, вспомнила, что там стоит гроб Господень, вспомнила, какие там прекрасные иконы — настоящие, старинные; свечи и лампады горят, и никакого нет электричества. И руководствуясь каким-то внутренним чувством, я подумала: хорошо, конечно же, я Славочку покрещу, обязательно покрещу, но только не в Одессе, а в нашем храме. И поэтому я его не стала крестить в Одессе.

Когда мы через год снова поехали в отпуск, Славочке тогда уже было больше трёх лет. И мы поехали в тот самый старинный храм, в который я всегда ходила и в котором я решила и Славочку покрестить. Приехали мы в город Тайга Кемеровской области, и пошли в этот храм. Наверное, по своей молодости и глупости, я думала, что батюшка, который меня крестил, всегда жить будет, и мне хотелось, чтобы он и Славочку покрестил. Но когда мы приехали в наш храм, и я спросила: «А где батюшка?», — то мне сказали: «Так батюшка давно умер». Служил уже другой, молодой батюшка, помню, что с Украины он был. Батюшку этого звали отец Игорь. И мы покрестили Славочку у батюшки Игоря. Батюшка Игорь к Славочке с такой любовью отнёсся. Мы опоздали, но он всё равно нас принял. Славочку он отдельно крестил, несмотря на то, что там еще кто-то опоздал на крестины. Он Славочке разрешил самому выбрать для себя нательный крест. А тогда и не такой уж большой выбор был, и Славочка выбрал себе самый большой крест. А у него грудочка-то была маленькая — он же совсем махонький ещё был. И на такой маленькой грудке у него красовался большой нательный крест — как на батюшке. Помню, Славочка тогда выбрал и своему брату крест, такой же большой. Выбрал два креста, батюшка ему всё разрешил. Так вот наш Славочка покрестился. Покрестили мы Славочку, и он такой счастливый был!

Потом, когда мы уже в Германию с отпуска приехали, Славочка как-то подошёл ко мне, посмотрел так внимательно на меня, отошёл, потом опять подошёл и говорит: «Мамочка, а Бог есть!» «Да, — говорю, — знаю, Славочка, что Бог есть». Он ушёл, потом опять подошел, глазами смотрит на меня такими огромными и говорит: «Мамочка, а Бог и вправду есть!» Я ему говорю: «Подожди, а ты откуда знаешь?» И всё. На этом разговор наш тогда закончился.

А отцу Игорю, за его внимание и любовь к Славочке, Господь послал в утешение подарок. И произошло это тоже необычным образом. Дело в том, что перед крещением Славочки, собираясь в отпуск, ещё в Германии я вспомнила, что сейчас в моде бархат, а в России его нет. И поэтому, придя в магазин, я решила купить этот материал родным и себе. Пришло на ум себе взять фиолетового цвета, мне нужно было 75 см, но на немецком языке продавец настойчиво советовала взять 90 см. Когда мы приехали крестить Славочку, отец Игорь после крещения подошёл ко мне и сказал: «Похоже, Вы мне можете помочь». Очень удивившись, что чем-то могу помочь батюшке, я ответила, что очень буду рада, если мне это по силам. Священник сказал: «Нигде не могу найти бархат, и в Москву ездил в «Берёзку», и друзей просил достать — всё безполезно. Спросила батюшку, какой ему надо бархат и сколько. И с изумлением услышала, что фиолетовый и 90 см. С большой радостью в честь крещения Славы я подарила его о. Игорю.

А мы с супругом венчались уже здесь, в Свято-Троицком храме г. Миасса, и с нами был наш маленький Славочка. Надо сказать, что сначала мы с Серёжей не были венчаны — мы были только зарегистрированы, и нам казалось, что этого достаточно. Но Славочка объяснил нам, что «грех, когда человек невенчанный» и сказал: «Поедем венчаться!» Получается так, что венчаться он нас повёз. Славочка очень, очень волновался. Он сам нам иконы вручал. Он был тогда такой счастливый! Пока нас батюшка венчал, он пошёл по храму и успел со всеми служащими в храме переговорить, со всеми успел побеседовать. Зашел к одной продавщице в иконную лавку, а у неё очень сильно болела голова. И она ему пожаловалась: «Славочка, у меня так болит голова». Она ему свою больную голову подставила, а он свою ручонку и положил на неё. «Погладь, говорит, меня, может, мне легче станет». Ну, он её и погладил… А потом эта женщина говорит: «А у меня голова больше не болит! » Я так удивилась. И эта женщина до сих пор свидетельствует, что Славочка ей вылечил голову.

Когда мы с мужем венчались, там, в храме, была ещё одна женщина, она тогда была прихожанкой, а сейчас она — монахиня Елизавета и живёт в Верхотурском монастыре. Так вот, когда она недавно приезжала, то рассказала нам такую историю. Когда, говорит, мы с мужем венчались, Славочка в это время ходил по храму, а они боялись к нему даже близко подойти, настолько он был необычный. К нему было страшновато подходить, и в то же время очень хотелось к нему подойти. И все-таки они подошли и заговорили с ним. Одна из женщин спросила у него: «Славочка, а вот ты когда вырастешь, наверное, богатый будешь?» А он и говорит ей: «Да, я буду очень богатый, но не так, как вы думаете». А потом сказал: «А когда мне не будет одиннадцати лет, я умру, а моя мамочка доживет до антихриста». Он им это сказал раньше, чем мне. Мне он сказал за полгода до своей смерти, а им сказал — за два года…

ОН ПОСТОЯННО ГОВОРИЛ О БОГЕ

Славочку все любили. Когда кто-то из знакомых видел, что никого из нас близко нет, тогда они его в подъезде к себе прижмут, обнимут, нацелуют его и только тогда отпустят. Но они как-то всё это делали очень осторожно, не как простого ребёнка, чтоб так вот просто потискать, а как что-то такое хрупкое. И он позволял, чтобы его обняли, он позволял. И немцы его тоже очень любили.

В Германии мы жили в городе Галле (Зале), прямо на одной территории с немцами. У нас полдома немцы занимали, а полдома — мы. Там у нас были друзья, у них была фамилия Андреску: главу семьи звали Манфред, его супругу звали Здэна, и была у них дочка Яры (по-русски — Ярослава), очень такая умная и дружная семья. Манфред работал генеральным директором, и он почти всю жизнь не видел своего родного брата, который жил в ФРГ. Потому я его как-то спросила: «Как же так, неужели ты не видишь своего брата совсем?» А он мне сказал: «Я знаю экономическую тайну, и поэтому мне нельзя с ним встречаться». Такая вот драматическая ситуация в жизни. А Здэна, его супруга, работала переводчицей, она владела несколькими языками. Яры у них тоже была очень умная девочка. И они все очень любили Славочку, потому что, с одной стороны, он был очень простой ребёнок, и вместе с тем какой-то необычный. И Здэна всегда на Славочку смотрела и часто мне говорила, что он необычный мальчик, не как все остальные дети, а я ей всегда говорила, что ей это просто кажется.

Мне хорошо запомнился случай, когда мы были у них в гостях на даче. Славочка лазил по деревьям и упал с дерева, а нас в это время рядом не было, был один Манфред. Мы подходим и видим, что у Славочки целый рот земли и ему стало плохо, а дерево то было небольшое. Увезли Славочку на скорой помощи в госпиталь. Там его посмотрели, сделали рентгеновский снимок и сказали: «А вы знаете, с ним всё нормально, даже если что-то и есть, то лёгкое-лёгкое сотрясение мозга». Положили его в палату и сказали: «До утра». А ему почему-то становилось всё хуже и хуже, а врачи ничего не предпринимали и вели себя так спокойно, как будто нас и не было. Славочка уже был без сознания, а я только сидела, смотрела на него, переживала и не знала, что делать, потому что врачи к нам не подходили. Никто к Славочке так и не подошёл. И ближе к утру, Славочка вдруг резко встаёт, выскакивает из палаты, бежит по длинному коридору и начинает открывать двери, и заглядывать в эти двери, как будто он кого-то ищет. Я выбежала вслед за ним и попыталась его задержать, думала, что так проявляются последствия падения, но он вырывался из моих рук и снова кого-то искал. А когда я, наконец, поймала его и прижала к себе, то он, как бы очнувшись, узнал меня и спросил: «А где все? А где они?» Я спросила: «А кто — они? Кого ты ищешь?» Но он сказал: «Ничего-ничего, мамочка». И всё снова стало нормально. Он успокоился и пришёл в своё обычное состояние.

Уже потом, спустя годы после нашего возвращения, Славочка мне рассказал про наших друзей из Германии, что с ними будет в будущем. Он сказал: «Мамочка, потом про меня будет говорить телевидение, обо мне будут писать книги». И ещё он сказал, что когда его покажут по телевидению, то немцы в Германии узнают, что России Бог послал для спасения отрока. Славочка говорил, что очень много немцев будут об этом знать, и немцы будут ликовать от того, что он жил у них пять лет — половину жизни своей. Это — слова отрока. Ко мне и сейчас из Германии уже ездят, совсем недавно четыре человека приезжало, своим ходом к Славочке приехали, уже узнали о нём. Мне Славочка подробно рассказал о том, как о нём узнают немцы. Он сказал: «Мамочка, Яры в то время уже выйдет замуж, а дядя Манфред к тому времени уже умрёт. Когда мою фотографию покажут по телевидению, тётя Здэна, Яра и Ярин муж будут сидеть на диване и смотреть телевизор. А перед этим тётя Здэна как бы случайно услышит, что по телевизору говорят обо мне и подумает: «Надо же, как эта фамилия похожа на фамилию наших друзей, и про Андреску — как будто про нас говорят!» Но она (по словам Славочки) даже и мысли такой сначала не допустит, что говорят о них и о Славе. И только когда мою фотографию покажут на весь экран — тётя Здэна от удивления даже подпрыгнет на диване (она ростом — высокая). И от радости она даже забудет о том, что она немка. Она подскочит к Яре, и они начнут разговаривать на русском языке, и в такое состояние, говорит, войдут, что только и будут повторять на русском языке: «Так это же наш Славочка! Это же наш Славочка! Так это же про нас все эти годы говорили! Так это же Славочка наш!» А парень (Ярин муж) не будет знать русского языка, он будет сидеть и так испугается, так удивлённо будет на них смотреть: что с ними случилось? А они начнут ему в два голоса по-русски объяснять: что это их Славочка! А потом они немного успокоятся, и начнут ему подробно по-немецки всё рассказывать. И только после их рассказа он, наконец-то, сообразит, в чём дело. Славочка сказал: «Они ему про меня долго-долго будут рассказывать». Я говорю: «Славочка, а что про тебя долго рассказывать-то? Когда ты из Германии выехал — тебе всего пять лет было, может чуть побольше». А он и говорит: «А они будут рассказывать, какой я был замечательный». И он был действительно замечательный, потому что он мог спокойно подойти к любому человеку и сказать правду. Вот как в поезде с генералом. Однажды нам пришлось ехать в поезде вместе с генералом. Мы уже уезжали из Германии и ехали до Москвы в купейном вагоне высшего класса (помню, там был такой широкий диван, умывальничек и прочее). А Славочке тогда было, наверное, лет пять с небольшим. И заходит в наш вагон генерал — красивый, важный такой. Славочка на него посмотрел, а я думаю: надо же, «повезло» как, с ним же ещё надо о чём-то говорить в дороге, ведь он практически сосед. А Славочка сначала посмотрел на меня, потом подошел к генералу, похлопал его чуть-чуть по животу и говорит: «Дядь, а дядь, ну чего ты такой важный?» Генерал такого не ожидал. Он как начал смеяться, а потом взял Славочку к себе в купе. И этот маленький ребёночек с кудряшками начал ему рассказывать, как будут разваливать нашу армию. Генерал, слушая Славочку, забыл, что он генерал, и что он такой важный. Он стал, как ребёнок, а Славочка — как старец, умудрённый опытом. А Славочка сидел и всё ему рассказывал про нашу армию, и что с ней сделают, а тот только голову опускал всё ниже и ниже…

А я ведь сидела рядом и весь разговор слышала. Я сама тогда впервые от Славочки услышала про то, что у нас будут разваливать армию и создавать «бригады быстрого реагирования» (более подробно об этом будет рассказано во второй части книги). Ну, вот подумайте. Славочка тогда был совсем маленьким ребёнком, он не мог знать такого понятия «бригада быстрого реагирования». Ведь это было сказано более 20-ти лет назад! Откуда пятилетний ребёнок может это знать? Слова-то какие находил — правильные слова! «Будет, — говорит, — полицейское государство, и прослушки будут везде поставлены». Это его слова, и слово «прослушки» — это тоже его слово. Вот такую «лекцию» он прочитал генералу. А сейчас что сделали с нашей армией? То и сделали, что Славочка рассказывал генералу.

Ещё был похожий случай с негром на аэровокзале в Одессе. Мы тогда, кажется, с отпуска возвращались, а Славочке тогда вообще было годика четыре. Приехали мы на аэровокзал и встали в очередь за билетами в кассы. А было лето. Я даже помню, во что Славочка был одет — шортики на нём были, розовая футболочка, кудряшки рыженькие. И пока мы в кассе стояли, он подсел к негру. Этот негр сидел в зале ожидания и ждал свой самолёт, ни на кого не смотрел и думал о чём-то своём. А Славочка к нему подсел и говорит: «Домой едешь?» Тот, молча, посмотрел на него и дальше сидит. Славочка снова ему говорит: «Домой едешь?» Тот так искоса посмотрел на него и ответил: «Домой еду». А Слава мыслито знал: видимо, негр думал остаться. И вот Славочка с ним начал разговаривать. Смотрю — негр от изумления аж руками развёл, у него на лице изумление, нижняя губа отпала, и он сидит такой наивны й-наивный и смотрит на Славу. А Славочка ему объясняет: «Смотри, не оставайся в России — езжай домой, к своему народу, помогай своей стране, у вас там СПИД. Смотри — сам не заразись!» И начал ему объяснять, что это за болезнь. А сам такой ещё маленький — ребёнка-то практически не видно! И такое маленькое, как облачко, существо говорит тебе такие серьёзные вещи! Как можно не поверить ребенку, который знает, в какой деревне этот негр живёт (по словам Славочки, я поняла, что этот негр не был городским, он жил в посёлке, и Слава ему даже рассказал про его посёлок, где он живёт и обрисовал его). Конечно, люди ему верили! Помню, мы уже уходили на самолёт, а изумленный негр так и остался сидеть. А запомнила я этот случай с негром, потому что нас тогда свекровь провожала, и я помню, как она сильно возмущалась: «Вы что?! Учите ребёнка говорить такие вещи! Откуда такой маленький ребёнок знает слово — СПИД?!» Но в том-то и дело, что его никто этому не учил. Он сам об этом стал рассказывать, и я сама этому очень удивилась.

Там же, в Одессе, произошёл ещё один интересный случай со Славочкой. Как-то раз, в очередной отпуск, мы с ним приехали в Одессу. Славочка сидел у меня на руках — такой маленький, кудрявенький. А свекровь у меня в горисполкоме работала, и мы зашли туда с ним. И все, кто там работал, в горисполкоме: все такие представительные дамы, все коммунистки — все они прибежали посмотреть на Славочку. И они стали им восхищаться: «Ой, какой маленький, ой какой хорошенький». А он сидит у меня на руках, такой маленький, и так легонечко своим пальчиком потирает кончик своего носика. Он когда чуть-чуть волновался, то легонечко тёр свой маленький носик. Я на него смотрю — он потирает свой носик, да и говорит им: «А коммунистов скоро не будет!» Что тут стряслось с этими дамами! Они сразу забыли, что он маленький и что он хорошенький, они всё забыли. Они как на него набросились, как начали с ним спорить: «Да что вы говорите? Как это, коммунистов не будет?! Они всегда будут!» Я так удивилась тогда поведению этих дам. Ведь они даже не осознавали, что разговаривают с младенцем, который сидит на руках у матери. А они с ним с такой злобой спорили — коммунизм отстаивали. И где они теперь — эти коммунисты?

Прошло некоторое время, прежде чем я поняла, что Слава читает и знает мои мысли. Если я чем-то была озабочена, или у меня возникали вопросы, то он, как бы невзначай, давал мне ответ. Я долго считала, что это просто совпадения. Именно так и было, когда Славочка предсказал, что мы получим квартиру. Слава тогда был ещё маленький — ему было чуть больше пяти лет, когда мы из Германии возвратились в Россию. У нас не получилось перевестись в Одессу, и мы переехали по назначению к новому месту службы на Урал. Квартиры не было, жить было негде, и я с детьми поехала к своей матери в Кемеровскую область, а муж остался жить в лесу, в палатке, при сборах призывников запаса, поскольку мест в гостинице не было. Я очень переживала за мужа и первое время сильно расстраивалась, потому что уже наступила осень, а он в лесу, в палатке, впереди зима. Я очень расстраивалась.

Славочка видел, как я расстраиваюсь. Однажды, видя моё состояние, он подошел ко мне и говорит: «Мамочка, ты так сильно не расстраивайся, нам скоро дадут трёхкомнатную квартиру». Я испугалась и спрашиваю его: «Славочка, а ты откуда знаешь?» А он ответил, что «ему об этом сказали!» Я так изумилась и снова спрашиваю: «Славочка, кто тебе сказал? Давно ли с тобой разговаривают?!» А он мне и говорит: «Сколько себя помню, всё время слышу один и тот же женский голос, который всё мне рассказывает». Я была ошеломлена — не тем, что нам дадут квартиру, а тем, что ему это «кто-то» сказал. Квартиру нам потом действительно дали — очень быстро дали и … трёхкомнатную. А я сразу же повела Славочку по врачам, ничего никому не говоря и никому не рассказывая, в чём дело. Врачи ничего особенного не обнаружили и сказали, что ребёнок совершенно здоров, что всё нормально, и безпокоиться не о чем. И тогда я его, конечно, повела в храм.

Мне хотелось, чтобы священники ответили мне на все мои вопросы о Славочке. Я переживала и хотела услышать правду. И мы поехали в Свято-Троицкий храм г. Миасса. Когда я привела Славочку в этот храм, там в то время служили два священника — отец Анатолий Землянов, настоятель храма, и отец Владимир. Мы подошли к отцу Владимиру. А перед этим Славочка мне сказал: «Мамочка, на крыльце храма с ним разговаривать нельзя. С ним можно разговаривать только у иконы Божьей Матери!» А отец Владимир улыбается говорит: «Ну, пойдём к иконе Божьей Матери». Славочка его к иконе подвёл и начал ему что-то говорить, а мне не позволено было слушать. Я смотрю: батюшка становится всё серьёзнее и серьёзнее, и внимательно Славочку слушает. Потом он ко мне Славочку привёл и говорит: «Вы не расстраивайтесь — это хороший ребёнок, у него дар прозорливости, всё хорошо». Эти слова меня успокоили на какое-то время. Но мне подумалось: а ведь Славочке нужна поддержка, с таким-то даром, он же маленький ребёнок, и рядом — духовно глупые родители. И снова я стала переживать: ну почему всё так получилось? Стало снова страшно. Но уже успокаивало то, что мой ребёнок не с такими «способностями», как сейчас (много таких «способных», т.е. одержимых, бесноватых детей). Потому что это было бы самым страшным ударом в моей жизни. И я Славочке об этом сказала. А Славочка так на меня внимательно посмотрел и спросил: «Мамочка, а если бы это было то «другое», о чём ты подумала?» Я ответила: «Славочка, если бы это было «то-другое», о чем я подумала, то нам, — говорю, — от дьявола ничего не надо, и «даров» нам от него никаких не надо». Значит, нам оставался бы один вариант — всю оставшуюся жизнь жить при монастыре, молить Бога о пощаде, и я не вижу больше никаких других вариантов. Но, к счастью, говорю, батюшка сказал про тебя совершенно другие вещи. И когда мы потом поехали в Лавру, там тоже о Славочке не сказали ничего плохого.

После переезда на новую квартиру мне очень хотелось устроиться на работу. Я думала так: сколько же можно быть домохозяйкой? Я хотела устроиться на работу, и меня принимали на работу. А Славочку я по этой причине попыталась отдать в детский сад, но из этого ничего не вышло, так как он постоянно говорил о Боге. Вот он просыпался, открывал свои большие глаза и говорил о Боге. И когда он ложился, уже помолившись, он тоже всегда говорил: «Слава Богу!» — каждый раз это были его последние слова перед тем, как он засыпал. Он молился сам, он постовал сам, он всё делал сам. А в то, советское, время открыто говорить о Боге, тем более в военном городке, ещё было как-то не принято. И поэтому я оставила Славочку дома, тем более что когда ему исполнилось пять с половиной лет, я от него узнала, что он любит Бога больше всех.

ОТРОК ВЯЧЕСЛАВ: В ШКОЛЕ

Славочка пошел в школу с большим удовольствием. Ему, кроме Бога, ничего не надо было, и он сразу в школе начал детям рассказывать о Боге. Он общительный был, ребятишки его любили, они, как воробышки, его ждали с утра, и в школу он вместе с ними ходил, и со школы он вместе с ними ходил, и девчонки везде там с ним ходили, и играл он со всеми детьми. Его никто никогда не обижал, и он никого не трогал.

Славочку посадили на вторую парту, недалеко от учительницы Ирины Абрамовны, потому что он роста был не большого, и к тому же учительница была нашей соседкой, с одного подъезда, и она хотела Славочку посадить к себе поближе. И когда она его посадила к себе поближе, он своими большими глазами ей и «высмотрел» — он ей потихонечку на уроке говорит: «Ирина Абрамовна, а у вас в животе маленькая девочка…». Ирину Абрамовну как кипятком ошпарили. Во-первых, то, что Славочка не совсем обычный мальчик, она уже знала об этом, но ведь её же это лично пока не касалось. И как она мне потом сказала, она уже не помнила, как и уроки закончились.

Славочка пошёл себе домой, а она побежала в больницу, и ей там сказали, что да — у неё действительно будет ребёнок. А вот еще один случай, Ирина Абрамовна тоже сама мне об этом рассказала. Как-то Славочка шёл со школы и говорит: «Ирина Абрамовна, вот вы — здоровая женщина, а с пятками у вас большая проблема», и сказал ей, как ей пятки вылечить. И после этого случая, когда он всё это сказал Ирине Абрамовне, к нему стали все учителя ходить и спрашивать, и спрашивать… И ребятишки тоже стали его обо всём спрашивать. И с этого всё началось. По школе пошли слухи о нём. Любопытные начали расспрашивать его, а он им рассказывал всё, о чём они его спрашивали. Друг другу стали о нём передавать, разговоры пошли по городку. Потом стали приезжать к нему уже из города, со всех сторон к нему начали собираться люди, а Славочка им начал всё это говорить, говорить, говорить; всё это потом сбывалось, и у многих сбывалось почти сразу.

Он даже мог спокойно, например, сказать, что «билет на этот день не покупайте, потому что вы не уедете, берите билет через два дня…» — и люди, когда его не слушались, то потом с изумлением узнавали, что надо было его слушаться! И люди друг другу начали о нём рассказывать: «Вот мальчик же говорил!..» И пошло у людей на устах: «мальчик… Слава… ребёнок с дарами…» Кто-то, например, не понимая ничего, говорил — «экстрасенс», потому что тогда это было модное слово, и люди считали, что это очень хорошо, то есть они как бы его восхваляли таким вот образом. А когда я им пыталась объяснить, что это не так, — они меня не понимали. Помню, я спросила Славу: «Славочка, а тебе не обидно, что они так тебя называют? А он говорит: «Мамочка, они не понимают, ты их прости».

Как-то раз мне Славочка сказал: «Мамочка, через день придёт одна тётенька, пожалуйста, ты на неё не обижайся, ну пусть она придёт». Приходит эта тётенька. Ну, я помню о том, что Славочка меня предупредил, думаю, ладно, не буду на неё обижаться. Они разговаривают, и я уже слышу, что она что-то там хитрит, что-то там крутит. Я уже не выдержала и говорю: «Вы где работаете?» Она говорит: «Поваром». Потом я за чем-то пошла на кухню и только стала выходить — слышу, как она ему говорит (и это после того, как он ей всё объяснил: и как ей жить надо, и откуда у неё проблемы, и что так грешить не надо), как маленькому ребёнку: «Ты полечи тётю, а тётя тебе конфет принесёт». Я только хотела сказать, чтобы она немедленно уходила отсюда, и сразу наткнулась на умоляющий взгляд Славочки! И я вспомнила — он же за неё, видимо, просил. И пошла себе на кухню, думаю — ладно, пускай, раз он просил.

Когда Славочка ходил в школу, то у него были длинные волосы, я ему лишь слегка снизу их подстригала, а выше он не разрешал стричь. И как-то учительница мне сказала, что директор школы строгая и требует, чтобы у всех детей были подстрижены волосы, а у Славочки нет мальчишеской прически. А я ей говорю: «Вы знаете, попробуйте сами с ним поговорить, потому что я на его решение повлиять не могу». И когда я ему однажды сказала: «Славочка, учителя говорят, что тебе надо подстричься…» — он так строго на меня посмотрел! Это бывали те редкие моменты, когда он строго смотрел. И вот за свои длинные волосы он так строго на меня посмотрел и сказал: «Пусть будут волосы, как у Иисуса Христа!» Поэтому я и сказала учительнице: «Вы сами с ним поговорите». Они ему не стали говорить.

Отличником Слава не был, но учился хорошо. Получив пятёрку, он говорил мне: «Это я тебе, мамочка, принёс, чтобы тебе приятно было». Вначале ему было интересно в школе, но по мере учёбы он всё чаще стал возвращаться домой расстроенным и говорил, что всё, что ему преподают на уроках, это неправда. Зная Истинную Правду от Бога, он смущался от обилия лжи в школьных учебниках. Помню, как однажды Славочка приходит со школы и говорит немножко огорчённый: «Мамочка, всё, что там преподают — всё неправда». Например, когда ему начали преподавать историю, то он даже засмеялся своим голосочком, как колокольчик — до какой же степени люди так глупо и так неразумно распоряжаются своей историей, он сказал что «всё это неправда». В некоторых моментах, я помню, он просто от души смеялся над тем, как мы неправильно понимаем отдельные моменты в истории. Я помню, как он читает-читает учебник по истории — потом засмеётся. Я говорю: «Славочка, что ты смеёшься?» А он говорит: «Мамочка, что они пишут?!»
Он сказал, что «это всё неправда», вся «история», которую ему преподают. К литературе, к стихам и сказкам он равнодушен был — ни хорошо, ни плохо — никак. Когда я со Славочкой начинала разговор о литературе, он сразу переходил на души. И ещё он сказал, что при кончине мира ни поэты, ни писатели, ни музыканты — вообще не нужны будут. Люди будут пытаться хоть как-то выжить, и им будет не до этого. Потом Славочка ещё сказал, что математические расчёты, которые делают учёные при добыче нефти — они тоже неверные. Славочка сказал, что математическое число «пи», равное 3,14 (три целых четырнадцать сотых), — оно неправильное, и поэтому из-за этой ошибочной единицы и из-за многих других неверных рассчётов очень много напрасно выливается нефти, из-за которой заражена Земля; и что уже вся Земля пропитана этой пролитой нефтью и другими отходами, которые потом будут гореть вместе с Землёй. Он сказал: «Мамочка, если бы число «пи» хотя бы приблизительно было верным — не пролилось бы столько нефти на Землю». Славочка очень печалился над тем, что люди сотворили с Землёй. Он часто мне говорил: «Мамочка, что люди сделали с Землёй?! Люди так заразили Землю этой пролитой нефтью!»

Особенно ему было смешно, когда ему преподавали в школе, что «Земля существует миллиарды лет, что миллионы лет назад динозавры вымерли» — он просто сидел, и как колокольчик смеялся над этим. Я говорю: «Славочка, почему ты смеёшься?» А он говорит: «Мамочка, а динозавры не вымерли! Они живут под землёй! В земных пустотах у них находится огромное количество яиц. Их там очень много и при потеплении климата они снова вылезут на поверхность…» И опять смеётся…— «Миллионы лет… миллиарды… ах… ах! Земля-то нестарая! Земле и нет стольких лет, сколько выдумывают люди!» Рассказ Славочки о динозаврах под землёй, я так поняла, что каким-то образом туда как бы преломляются солнечные лучи, и что там под землёй тоже существует мир, где эти динозавры живут. И ещё Слава сказал, что у них там зелёная мягкая травка и чистая вода, и что, в общем-то, им там неплохо. Я тогда спросила Славочку: «А для чего они вылезут на поверхность?» А Славочка сказал: «Чтобы люди не умничали. Бог допустит, чтобы динозавры вышли на короткое время на поверхность, чтобы посрамить гордость человека, который говорит, что миллионы лет назад они повымерли». А они не вымерли, и Бог допустит то, что на короткое время они вылезут к нам на поверхность и натворят много бед (об этом будет подробно рассказано во второй части книги, в главе — «Динозавры не вымерли»).

Я Славочке сказала: «Славочка, мне настолько непонятно то, о чём ты сейчас говоришь, — давай-ка, заведи для себя дневник и будешь туда всё записывать». Он сказал: «Хорошо, мамочка!» — и завёл дневник. Это был именно дневник, я даже подписала его заглавие своей рукой — «Записки Славы Крашенинникова». И Слава начал всё записывать. А иногда он мне диктовал, а я записывала. Почерку нас был очень похожий, и поэтому иногда было трудно понять — где он писал, а где я писала. Порой он диктовал мне очень странные вещи — для меня совершенно непонятные. Поэтому я старательно всё записывала, и многое из сказанного, к сожалению, не запомнила, потому что у меня была надежда, что я всё записала. Но когда Славочка умер, в день похорон его дневник пропал. Помню, ему отец еще состриг на головке волосы на память, положил их в полиэтиленовый пакетик и засунул себе в выходной карман костюма и в шкафу, на вешалке, его оставил.

Когда Славочку хоронили, и мы были на кладбище — в это время из квартиры исчезли и Славочкины записи, и его волосики из кармана отцовского пиджака. Исчез также мой шарф, и исчезла почему-то одна наша венчальная свеча: одна осталась, а другая пропала. Очень «странная» кража, потому что если бы действительно у нас что-то хотели украсть, то у нас были дома деньги. Люди в то время жили небогато, а мы тогда недавно приехали из Германии, у нас была и посуда — в общем, было что украсть. Почему пропали именно эти вещи — я не знаю. Дневник со Славочкиными записями до сих пор так и не нашёлся. Чудом уцелели только две-три странички с записями и его рисунки с динозаврами. На своих рисунках Славочка этих динозавров в полном разрезе нарисовал. Когда я увидела, что он так подробно их нарисовал: даже их нервы и окончания нервов, то я его спросила: «Славочка, а зачем так подробно?» А он мне и говорит: «Мамочка, чтобы люди смогли хоть как-то с ними воевать, потому что это будут животные не совсем обычные». По рассказам Славочки, эти динозавры будут такие, как сейчас иногда рассказывают про снежного человека, говоря, что то ли они есть, то ли их нет, но они есть, и многие из них будут убивать и есть людей, то есть это всё-таки будут животные. «Но они, — говорил Славочка, — настолько будут умные, настолько они будут незаметно подкрадываться к человеку, а человек сегодня настолько уже потерял всякую чувствительность ко всему, что они много наделают бед за короткое время», — это сказал Славочка, а не я. Я вообще от себя ничего не говорю, я передаю и вспоминаю только то, что он говорил.

МОЛИТВЕННИК ПЕРЕД БОГОМ

Славочка очень любил Бога и поэтому постоянно звал меня в храм. Поскольку в Чебаркуле тогда храма ещё не было, мы со Славочкой ездили молиться в Свято-Троицкий храм г. Миасса. Собираясь в храм, мы с ним вставали очень рано, в том числе зимой, когда стоял сильный мороз. Он меня каждую неделю возил на Причастие. Не я его возила, а он меня! Помню, как мы, сойдя с электрички, стояли и ждали по морозу автобус. Как только мы приезжали в храм, где было тепло, то Славочка сразу раздевался и шел целовать иконы. У него была в храме любимая икона. Она была огромная. Это был очень старинный образ Пресвятой Богородицы, очень похожий на Валаамскую икону Божьей Матери. Как сейчас помню: Славочка всегда к этой иконе подойдёт, на коленочки встанет, вот с этими своими светлыми кудряшками наклонится к ней, поцелует её, на всё посмотрит и идёт на клирос. Когда народ начинал собираться, он просто шёл к клиросу и молился на клиросе, иначе его в толпе было бы и не увидать, и его просто затолкали бы. Народу в то время ходило очень много в храм, люди тогда пошли в храм почти все, и там было очень тесно, поэтому Славочка и шёл сразу к клиросу. Там на клиросе в то время молились и пели одни мужчины, они его брали к себе, и я не знаю, пел он там, поддевал или не поддевал, потому что я стояла в толпе и видела его издалека.

Славочка очень любил священников, но больше всего он любил монахов, потому что он сам хотел быть монахом. У него была мечта, что когда он вырастет, то сначала станет врачом, а потом монахом. Помню, после службы Славочка к каждому подойдёт, со всеми в храме поговорит, у всех всё спросит, что-то кому-то расскажет, кому-то что-то там посоветует, кого надо по головочке погладит, а его все слушают и все улыбаются. Вот вы знаете, сейчас я не пойму, откуда у некоторых людей такая злоба на отрока вылезла, — ведь когда он жил, его все любили. Все его видели, все его любили и относились к нему доброжелательно. Я не видела ни одного хмурого, злобного лица, все относились к нему с любовью.

Был такой интересный случай. Как-то в конце службы священник выходит из алтаря, и Славочка спрашивает его: «Батюшка,… а вот во время службы Вы о чём думали?» А батюшка напугался даже, он стоит, задумался и говорит: «О чём же я думал? Никак вспомнить не могу…». А Славочка ему и говорит: «Где раздобыть корм своим свиньям, Вы думали». И батюшка этот потом говорил: «Он меня своими словами как ошпарил, ведь точно же я, говорит, подумал — где же мне им корм-то раздобыть?» Самое интересное то, что эту историю мне батюшка рассказал, которому, в свою очередь, об этом поведал другой батюшка, с которым всё это и произошло. То есть сначала священники рассказали об этом друг другу, а потом уже один из них рассказал об этом мне. А комбикорм для свиней в то время действительно было очень трудно достать. И поэтому для Славочки не было секретов, о чём там священник в алтаре думает? Иногда он мог как бы ненавязчиво, вот так обличить, но с любовью. Он очень любил храмы, очень любил иконы, любил батюшек, любил Бога. И поэтому даже сейчас, когда я вижу, как многие священники предают отрока, — всё равно его любовь, она как бы мне передаётся, и я всё равно люблю то, что любил мой сын.

Я отношусь болезненно и трепетно ко всему, что ему было дорого. Славочка всегда и за всё благодарил Бога. Помню, кто-нибудь к нему придёт, а он ему говорит: «Слава Богу, что ты пришёл». А когда кто-нибудь уходит, он его перекрестит и тоже говорит: «Слава Богу!» Он за всё и везде, и всегда говорил: «Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу!» И когда он помолится, то снова — «Слава Богу!» Ребятишки, помню, к нему заходят: а он им кланяется, молча, и снова: «Слава Богу, как Богу угодно,… с Богом…» — у него других слов не было. Славочка постоянно говорил о Боге, и поэтому ни муж, ни сын не могли своих друзей привести и мне всё это выговаривали. Сильных раздоров, конечно, не было, но все равно, семья как бы разделилась. Я приняла сторону Славы, а Костя был на стороне папы, потому что им было очень трудно смириться с тем, что они уже не могли жить обычной жизнью, как все остальные. Муж, помню, даже как-то возмутился и говорит: «Да что же это такое? Что он у тебя — поп что ли? Что он у тебя всё кланяется да крестится — ты что ли его научила?» Я говорю: «Я научила?! Слава Богу, что он хоть на Причастие меня водит». Вот такие иногда у нас были раздоры.

Но в том-то и дело, что Славочка всё это делал сам! И Костя, помню, иногда выговаривал: «Да что это за брат такой? Ко мне хотят придти одноклассники, мы могли бы посидеть, попить пива» (Костя тогда уже в 11-м классе был). Я говорю: «Ну, приходите. Садитесь. Пейте пиво». А Костя говорит: «Ага, я его боюсь». А что было бояться Славочку? Он никогда ничего не говорил — только смотрел, и всем было стыдно. Даже дети-старшеклассники в школе, когда видели, что Славочка работает на школьном участке, они говорили: «Пойдём, на ангела посмотрим — он сегодня на участке работает». Именно дети стали его «ангелом» называть. Они видели, как трудится этот маленький мальчик. Видели его рыженькие кудряшки, малюсенький носик, малюсенький ротик и огромные синие глаза — это была такая красота невероятная. Тем более что глаза у него были не совсем обычные. А Ставочка, когда он был ещё совсем маленьким, он ни на кого не был похож: ни на папу, ни на маму, ни на брата — он был как-то сам по себе. Но потом, когда он стал подрастать, у него стали волосы меняться, и он потихонечку стал на меня похожим. Помню, что когда ему говорили: «У-у-у, да ты на папочку похож», — он говорил: «Нет, я вылитый — мамочка!»

В садик мы его тоже не смогли отдать, потому что он постоянно говорил о Боге: как Бог создал Землю и что Богу угодно. А тогда, в конце 80-х, это ещё как-то было не принято, и я не знала, как к этому отнесутся, и поэтому мне надо было постоянно караулить Славочку. А он всегда говорил: «Мамочка, я тебя так люблю; я и папочку люблю; я и Костечку люблю; я всех люблю — но Бога я люблю больше!» Славочка говорил только о Боге и говорил совершенно открыто. Он был ребёнок, он не знал, что надо что-то скрывать перед кем-то, он шёл вне всего этого: вне политики, вне каких-то там, нами придуманных, человеческих правил. Он говорил то, что он знал и чувствовал. А он чувствовал любовь к Богу и ко всем людям — он и по траве-то не ходил — старался её не помять, он боялся Бога. Я его спрашивала: «Ставочка, ну почему ты по траве не ходишь?» А он мне отвечал: «Господь всё это создал — надо беречь…» Славочка ко всему очень трепетно относился. Помню, он аж боком пройдёт — лишь бы никого не затронуть.

Однажды я спросила Славочку: «Славочка, есть много икон Господа Иисуса Христа, и на иконах Он разный, а вот на какой иконе больше всего Господь похож на Себя?» Тогда Славочка показал на свою икону, которую нашей семье моя мама подарила, и сказал: «Вот, как на нашей иконе, Господь Иисус Христос больше всего похож на Себя». Поэтому он и молился всегда перед этой иконой. Я часто вспоминаю бабушку Ксению из соседней деревни: она чувствовала, что скоро умрёт (у бабушки был рак), и она переживала, что её икона достанется, кому попало, и её продадут или выкинут. И когда мы со Славочкой приехали к ней, она нас попросила: «Возьмите мою икону». Эта икона у бабушки Ксении была на летней кухне, она висела прямо напротив печки и была в очень запущенном состоянии. Нам даже было непонятно, что на ней изображено: поверхность у неё была вся вздутая и начинала крошиться. Бабушка знала, что эта икона называется «Двунадесятые праздники», но мы тогда ещё не понимали, что изображено на ней. А потом, когда мы со Славочкой взяли эту икону и уже стали уходить, бабушка так скромно нам сказала, что у неё в кладовке, за старинным сущуком, лежит ещё одна икона. Но бабушка уже не помнила, что было изображено на этой доске, она только знала, что это была икона, и она тоже не знала, куда эту доску деть и как с ней поступить. Выбросить ведь нельзя. Я ей тогда говорю: «Баба Ксения, Вы не расстраивайтесь, я знаю, что совсем ветхие иконы, на которых стёрлось изображение, их обычно приносят в церковь и сжигают в церковной печи. Я отнесу их в церковь и спрошу у батюшки, что с ними делать». И чтобы бабушку успокоить, я забрала у неё эти две старенькие иконы.

После того, как мы эти иконы забрали, оказалось, что вторая из них (которая была у бабушки за сундуком) — она была к тому же ещё и вымазана синей краской, и Славочка эту краску сам стирал своими ручками. Славочка мне тогда сказал: «Мамочка, пусть она постоит». Я говорю: «Славочка, ну, на ней же вообще ничего нет». А он снова меня попросил: «Ну, пусть она постоит!» И тогда мы её ещё немного почистили и поставили. Прошло некоторое время, и я смотрю — на иконе сам собой проступил прекрасный лик Богородацы! Потом ещё прошло какое-то время, — и рядом проступил прекрасный младенческий лик Господа Иисуса Христа! Я потом хотела икону Богородацы отдать на реставрацию и сделать ей серебряный оклад, но Славочка мне не разрешил. Я ему говорю: «Славочка, она же будет после реставрации такой красивой. Да и кроме того, она же сейчас может осыпаться, она уже осыпается, и прекрасный лик Богородицы может затеряться!» А он мне сказал: «Мамочка, не переживай — не затеряется. Потом с этой иконы напишут лик Богородицы, но если ты её отреставрируешь, она потеряет святость!» Я говорю: «Как потеряет святость?» Получилось так, что я думала только о красоте иконы, но не подумала о её святости. А он сказал, что её нельзя трогать. Тебе, он сказал, мамочка, хватит. Поэтому эта икона осталась в таком виде, как Славочка её почистил. Так она у нас и стоит. А первая икона, которую мы взяли у бабушки — «Двунадесятые праздники» — она тоже была в плачевном состоянии. Когда я в первый раз посмотрела на неё, она была вся вздутая. Я её домой принесла — а здесь тепло, — она стала подсыхать и начала осыпаться, и первое время я вообще не знала, что с ней делать. Потом я взяла обыкновенное растительное масло и ватным комочком всю её смочила. И вот она немножечко полежала. Потом смотрю — она уже не осыпается, она быстро просохла, но на ней по-прежнему ничего не было видно.

Снова прошло какое-то время, и как-то я подхожу к этой иконе и с удивлением вижу, что отчётливо проступили и появились надгшси. Потом на иконе начали проявляться лики, а ведь вначале их не было совсем, они были все выщербленные, и вдруг они стали постепенно зарастать красочкой, — они все обновились! Но самое удивительное в этой иконе так это то, что как только наступает Вербное воскресение, так ослик на иконе поднимает свою ножку, и этой ножкой выходит за рамку! Праздник заканчивается, и ослик на иконе возвращается на своё место, и обязательно всегда ставит свою ножку именно там, где она была — на свой след от копытца! И каждый год на Вербное воскресение этот ослик на иконе у нас так перемещается. Таким образом, у нас постепенно обновилась вся эта икона: появились все надписи, поверхность заросла краскою, появилось много белого цвета, одним словом — всё изображение и все цвета проявились полностью. Временами с этой иконы стекает миро, но это бывает крайне редко. Я как-то близко не сталкивалась с этим чудесным явлением раньше и поэтому думала, что у миро обязательно должен быть какой-то особый запах. Первое время я даже не могла понять, откуда на иконе появляются капли и подтёки масла. Понюхаю — пахнет обыкновенным оливковым маслом. А потом знакомые мне привезли и подарили видеокассету о мироточении икон в г. Клин (фильм называется — «Се, стою у двери и стучу»), которую я посмотрела. И только после просмотра этой кассеты я уже начала понимать, что же всё-таки происходит с нашей иконой.

Когда я просмотрела эту кассету, я очень удивилась такому обильному мироточению, и я поверила всему этому сразу, в одно мгновение. Мне некоторые люди с сомнением говорили, что якобы не должно так быть, что слишком много там миро, а я им просто на это ответила: «У нас слишком большая и слишком больная страна — этого миро даже мало для неё! Просто тяжело тем людям, у которых в квартире оно течет. Но для такой большой и духовно больной страны — это не так много». Как-то не было от этого мироточения особого удивления, потому что это чудо — оно необходимо! И наша семья оказалась в похожем положении: Господь дал нам Славочку, и люда идут ко мне домой, а это очень утомительно. Каждый день гости: они едут на кладбище, потом едут к нам домой, с утра до вечера стучат в дверь, из Москвы очень много приезжает людей. И получается: утром стучат, в обед стучат. На кладбище спрашиваешь: «Вы откуда?» — «Ну, мы издалека, мы из Москвы». И уже поздно вечером опять слышу стук в двери. Я дверь открываю, а они: «Мы издалека». Я говорю: «Из Москвы?» Они говорят: «Да». Я как-то не выдержала и пошутила, говорю: «Ребята, скажите — а что, разве включили маршрутку «Военный городок — Москва?» Да, такая вот есть у нас проблема, и хотя в Чебаркуле есть гостиница, но номера там дорогие, а народ у нас бедный. Но все эти проблемы, они всё-таки частные. Важно понять, что если Господь такой крест даёт — то пусть всё будет так! Слава Богу!

Меня очень часто люди просят рассказать о том, как молился Славочка. И я с удовольствием об этом рассказываю, потому что мне самой было интересно за ним наблюдать. Когда Слава молился — он всё живьём воспринимал. Иконы для него были как живые, и он молился и разговаривал со святыми, как с живыми. Глядя на него, у меня было такое ощущение, что как будто Слава всех этих святых знает, потому что он на самом деле разговаривал с ними. И дома, когда Славочка читал молитвы по Молитвослову, он читал их не монотонно (как это принято в Церкви), а говорил слова молитвы так, как будто он по- настоящему, вживую разговаривал с Богом. У Славы было настолько живое обращение в молитве, что, глядя на него со стороны, я не переставала удивляться и один раз даже спросила у него: «У тебя, Славочка, молитва — как разговор, ты как с живым что-ли разговариваешь?» Он ничего мне на это не ответил. Вот так он молился. И ещё я заметила — когда Славочка был в Церкви, он становился очень строгим, и лицо у него было строгое. Я только в Церкви его таким строгим видела. Даже когда я его ещё маленького приводила в Церковь — он вёл себя там не как маленький ребёнок, а как самостоятельная личность. Он не играл и не разговаривал в Церкви — он был строгим и сосредоточенным. Я видела, как Слава подходил к иконам, к каждому святому, как он начинал с ними разговаривать, как он благоговейно опускался на коленочки и с трепетом их целовал. За ним очень интересно было наблюдать в Церкви. Славочка только в Церкви был таким строгим, а так он был очень весёленьким, жизнерадостным, всегда улыбающимся мальчиком. Он очень благоговейно и по-живому относился к любому святому, с каждым святым он как с живым разговаривал, да и не только со святыми — он и к траве, и к цветам живьём обращался, понимал их, боялся нечаянно на них наступить! Вот таким был Славочка. Мне сложно всё это передать словами — это нужно было видеть.

Славочка в основном молился Господу Иисусу Христу. И любимая икона его была Господа Иисуса Христа, где «Господь, — по словам отрока, — больше всего на Себя похож». А у меня в то время возник один вопрос, на который мне очень хотелось получить ответ. Дело в том, что в наших Молитвословах очень много молитв ко Господу нашему Иисусу Христу, есть молитвы ко Святому Духу, а молитв к Богу Отцу Саваофу почему-то не так много. Я знаю, что по Православному учению — Бог един по существу и троичен в Лицах, но все-таки, мне казалось, что первому Лицу Пресвятой Троицы — Богу Отцу Саваофу мы как-то мало молимся и мало Его славим. И я задала этот вопрос Славочке. А Славочка очень ревностно к этому отнёсся, что Богу Отцу как-то мало служат и мало Ему молятся, и он Ему постоянно молился. Для Славочки Бог был абсолютной реальностью! И еще Славочка особо почитал Пресвятую Богородицу и святого Иоанна Крестителя.

Славочка очень любил церковные святыни, и всё что с ними было связано. Особенно он любил слушать рассказы о подвигах преподобного Серафима Саровского. Он слушал с величайшим удовольствием о том, какие в Дивеево есть святыни, какие там святые источники. У меня и сейчас в тумбочке до сих пор сохранились святые камешки, и на столе камень из Дивеево стоит — это всё Славочкины святыньки. И песочек ему привозили, и земельку привозили с разных святых мест, и он с любовью всё это принимал. Он всё благоговейно хранил и всему этому радовался. Славочка очень любил наших русских святых — особенно Сергия Радонежского и Серафима Саровского. Помню, как однажды к Славочке пришли верующие и спросили его о том, как правильно понимать известное дивеевское предание о грядущем воскресении преподобного Серафима Саровского и его проповеди всемирного покаяния. Они спросили Славочку: «Слава, как нам правильно понимать пророчество о воскресении Серафима Саровского? Он действительно встанет в теле и будет проповедовать, или это всё нужно понимать в духовном смысле?» Славочка им сказал, что «это пророчество исполнится буквально». Преподобный Серафим Саровский «воскреснет по-настоящему, он встанет в теле и очень долго будет людям проповедовать и всё им объяснять, а потом уйдет». Отрок сказал: «Как сказано в пророчестве — так всё и произойдёт, по-настоящему!» Дальше Славочка ещё много всего им рассказывал, но я передаю только ту малую часть из рассказа, которую я тогда услышала.

Мы сохранили на память Славочкин крещальный крестик. Он уже и не такой кажется большой, особенно сейчас, когда очень много продается различных крестов по размерам, но тогда это был самый большой в храме нательный крест. Помню, как мы подошли тогда к свечному ящику, где были на выбор разложены несколько крестиков и Славочка выбрал для себя самый большой крест, совсем не детский. А батюшка Игорь похвалил Славу и сказал, что это хороший выбор. — «крест, как у Серафима Саровского!» Славочка так радовался! И вот представьте — эта маленькая-маленькая детская грудка, и на ней такой большой крест! Славочка вышел после крещения с большим крестом на груди, как настоящий батюшка. А потом уже, когда Славочка лежал в больнице, ему одна врач-экстрасенс сказала с раздражением: «Убери этот крест, повесил крест на всё пузо». Хотя Славочка тогда был уже не совсем маленький, но ей всё равно показалось, что у него крест повешен на «всё пузо», как она грубо выразилась. Но он крест не снял. Чтобы Славочка да снял крест — этого просто быть не могло! Слава сказал, что нательный крест «вообще снимать нельзя».

Я помню, как часто он говорил людям, которые к нему приходили, чтобы они обязательно одели крест. Он всем-всем говорил, чтобы одевали кресты, чтобы постовали по разуму, чтобы исповедовались и причащались как можно чаще. По словам отрока — «только так человек сможет сохранить здравый разум, потому что нападки будут сильнейшие». И поэтому Славочка сказал, что «ходить без креста совсем нельзя». И крест он носил постоянно. Даже когда я его купала, ещё маленького, — он никогда крест не снимал, вообще не снимал!

Я как-то его спросила, говорю: «Славочка, вот ты все делаешь для людей, всё стараешься для кого-то, а тебе самому что-нибудь бы хотелось? Ну, просто что-нибудь?» И он мне ответил: «Мамочка, там, где я буду лежать, мне очень хочется, чтобы…» И так смущенно, так стеснительно мне говорит: «Мне очень хочется, чтобы там во весь рост стоял Иисус Христос». А я подумала: «Где он будет лежать?» Ну, думаю, мало ли что он говорит. И когда сейчас появилась сень над его могилою, первое, что я подумала: «На его могилке Господь должен стоять во весь рост, потому что Славочка меня об этом просил». И как-то, не так давно, я увидела в церкви книжечку с акафистом Иисусу Христу Грядущему, на обложке которой была изображена прекрасная икона Спасителя во весь рост. Когда я увидела такую величественную простоту в одежде Господа, то прекраснее этого я уже ничего не могла себе представить. И с этого момента у меня и появилась сокровенная мечта — как бы нам именно такую икону поместить к Славочке на могилку. Прошло совсем немного времени, и вдруг из Воронежа мне позвонили духовные сестры и сказали: «Валентина Афанасьевна, мы Вам везём икону». Я говорю: «Какую?» А они говорят: «Иисусу Христу Грядущему!..» Я сначала не могла поверить, я просто этому не могла поверить. И именно эту самую икону они и привезли к Славочке, и она сейчас тоже мироточит! Потом сестрам из Воронежа показалось, что они очень скромную рамку для этой иконы сделали, и они мне сказали: «Возьмите домой эту икону», и я её взяла. А к Славочке на могилку они привезли точно такую же икону, но только в богатой рамочке и сейчас она там стоит, как этого и хотел Славочка. И сейчас у Славочки стоят уже две иконы Господа Иисуса Христа во весь рост: одна — на могилке, и одна — у нас дома, в его комнате. И я тоже счастлива, потому что Славочкино желание исполнилось.

Славочка, если он что-то рисовал, то чаще всего он рисовал крестики, кресты, храмы, купола, священников с иконами, рисовал, как священники идут с кадилами, как идут крестные ходы… Он любил рисовать святыни. И уже когда он умирал, помню, как папа ему держал руку, а он для меня рисовал свой последний подарок. Он мне сказал: «Мамочка, мне позволили, чтобы я тебе нарисовал», и он мне нарисовал рисунок с Храмом. А ручку плохо уже держал, и он очень слабо нарисовал контуры какого-то огромного Храма. Как я поняла Славочку, этот Храм будет построен не на Урале, а где-то в самом центре России, и я его потом узнаю. Он так и сказал: «Ты его, мамочка, потом узнаешь». Он сказал, что «это будет Последний Храм, — а потом добавил, — который я буду строить». И он мне так сказал про этот Храм: «Он, — говорит, — мамочка, будет выше над землёй». Я сначала подумала, что, наверное, этот Храм будет стоять на горе, или на скале, потому что я не поняла, что значит «выше над землёй». И ещё Славочка сказал, что этот Храм будет очень большой: «если так, говорит, на него посмотришь — он большой, а внутрь зайдёшь — он ещё больше». Я ему сказала: «Там, наверное, столько народа поместится!» А он сказал: «Мамочка, там будет мало народа». Я тогда его спросила — «Зачем же строить такой огромный Храм, если там почти никого не будет?» Но Славочка снова сказал, что там «мало будет народа». И ещё он сказал, что «там во дворе будет много-много роз», и что как бы «прокопают потом большой ров вокруг этого Храма и зальют его святой водой» (здесь Славочка употребил другое слово: он сказал не «ров», а «канава». Слава сказал: «Прокопают, мамочка, вокруг этого Храма канаву, потом её расширят и зальют святой водой».

Просто я не стала говорить «канава», потому что это слово не так благозвучно и может вызвать улыбку. Но ведь Славочка был ещё ребёнком, и он говорил откровенно и по-детски). И Славочка очень удивлялся — «Как же так? Через этот ров никто из «зашестерённых» людей не должен пройти! А одному «зашестерённому» человеку каким-то образом удастся перебраться через этот ров. И когда этот человек уже переберётся через ров, он посмотрит и скажет с довольным видом: «А, ничего!» И сразу после этих слов, Славочка сказал: «Божья сила этого «зашестерённого» человека обратно так вышвырнет, что он в один миг вылетит оттуда, перелетит назад через ров, затем встанет на четвереньки, отряхнётся, с такой, — говорит, — злобой посмотрит и отправится восвояси». И ещё Славочка сказал, что когда этот Храм будет почти готов, то на завершение строительства не хватит денег. И он сказал, что в хМоскве будет женщина-банкир, и она подумает: «А зачем мне все эти богатства? Они не спасают душу». И все свои деньги она отдаст на строительство Храма. А потом, сказал Славочка, всё равно денег не хватит, и тогда Бог позволит людям найти церковные сокровища (я не спросила Славу о том, где их найдут. Помню только, как Славочка сказал, что «будет экскаватор рыть землю, и он их достанет»). По словам отрока, «эти сокровища людям Бог даст, но всё это будет выглядеть так, как будто эти сокровища люди нашли нечаянно». И вот на все эти средства и будет достроен этот Последний Храм. И ещё Славочка сказал: «Я буду так волноваться, когда Господь будет приходить на землю, я, — говорит, — так буду волноваться!» Я спросила: «Почему Славочка?» А он говорит: «А понравится Иисусу Христу Храм или нет?» Я говорю: «Славочка, а разве Господь сверху не видит, что там строится?» — «Ну, видит… Но всё равно мамочка, я буду сильно волноваться». Вот такой будет построен Храм…

Автор: Валентина Афанасьевна Крашенинникова

Составитель: иерей Андрей Углов

Вёрстка: Н.И. Лабутина

Корректор: Л.Р. Кириллова

Посланный Богом. Из воспоминаний об удивительном ребёнке — праведном отроке Вячеславе, Пророке и Целителе нашего последнего времени. Пятое издание, 2013 г. — 624 с.

Эволюция Души в череде воплощений. Кастовая система — читать:

эволюция личности и души

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*